Во времена моего детства и юности советский телевизор очень убедительно объяснял, что русские войны не хотят. Это было почти частью государственного катехизиса. Песня «Хотят ли русские войны?» звучала как самоочевидный ответ на вопрос, который никто уже не должен был задавать. Над страной летели журавли, а Иосиф Кобзон оглашал просторы кипучей и могучей «Днём Победы». Война в официальной мифологии была одновременно страшным прошлым, священной жертвой и главным доказательством нравственного превосходства страны.

И в то же самое время советские «военные специалисты» годами не вылезали из Африки и Ближнего Востока. СССР вооружал дружественные режимы, тратил огромные ресурсы на геополитические проекты от Анголы до Вьетнама и от Египта до Никарагуа, поддерживал палестинское движение и уже воевал в Афганистане. Страна, которая торжественно пела о своей любви к миру, удивительным образом почти всегда где-нибудь воевала.

Мне стало интересно убрать из этого разговора эмоции. Не спорить о «русском характере», не цитировать эмигрантов, не собирать антикремлёвскую публицистику. А взять документ, с которым спорить особенно неудобно: собственный российский Федеральный закон от 12 января 1995 года № 5-ФЗ «О ветеранах» — в актуальной на момент этого текста редакции от 4 августа 2026 года.

У закона есть замечательное приложение с почти кафкианским названием: «Перечень государств, городов, территорий и периодов ведения боевых действий с участием граждан Российской Федерации». Российское государство само перечисляет войны и боевые действия, участие в которых считает достаточным основанием для ветеранского статуса.

Я взял за начало отсчёта 7 ноября 1917 года — 25 октября по старому стилю, день большевистского переворота, традиционно считавшийся в советской историографии началом новой исторической эпохи. Конечная дата — 16 августа 2026 года.

Это 39 730 календарных дней существования Советской России, СССР и Российской Федерации.

Затем я объединил все пересекающиеся интервалы из приложения к закону, чтобы один и тот же день не считать дважды. Для периодов, где закон указывает только месяц или год, использовал полный соответствующий календарный интервал.

Результат выглядит неприлично даже без комментариев: в новейшей истории Россия жила в мире 13% времени, вела войны и прочие боевые действия – 87%.

Иначе говоря, за почти 109 лет государство, которое десятилетиями уверяло мир, что «русские войны не хотят», прожило вне официально признанных им самим периодов боевых действий примерно один день из восьми.

Причём это — мягкий подсчёт. Я не добавляю туда всё подряд. Не превращаю любое нахождение советского корабля в иностранном порту в «войну». Не считаю автоматически боевыми действиями размещение войск на базе. Не смешиваю военное присутствие, прокси-войну, снабжение оружием, разведывательную операцию и непосредственное участие в боях. Основа цифры — именно российский закон.

А закон этот читается как географический атлас государства, которому хронически тесно в собственных границах.

Гражданская война. Польша. Басмачество. Китай. Испания. Хасан. Халхин-Гол. Польша снова. Вторая мировая. Финляндия. Япония. Снова Китай и Корея. Венгрия. Чехословакия. Лаос. Вьетнам. Алжир. Египет. Йемен. Сирия. Ангола. Мозамбик. Эфиопия. Камбоджа. Бангладеш. Афганистан. Таджикистан. Чечня и Северный Кавказ. Грузия. Сирия снова. Украина.

Это не список, составленный «русофобами». Это приложение к федеральному закону Российской Федерации.

Особенно выразительна вторая половина XX века. Пока советскому школьнику объясняли, что его страна является оплотом мира, государство официально признаёт боевые действия во Вьетнаме с января 1961-го по декабрь 1974-го; в Анголе — с ноября 1975-го по ноябрь 1992-го; в Эфиопии — с декабря 1977-го по ноябрь 1990-го; в Афганистане — с апреля 1978-го по 15 февраля 1989-го. Одни войны накладывались на другие так плотно, что «миролюбие» превращалось уже не в описание реальности, а в жанр государственной литературы.

После распада СССР всё продолжилось: российские войска и вооружённые структуры оказались вовлечены в конфликты как на постсоветском пространстве, так и в дальнем зарубежье. Приднестровье, Южная Осетия, Абхазия, Таджикистан, ЦАР, Сирия, Украина…

Интересно, что для получения 87 процентов нам не требуется объявлять войной каждую российскую казарму за границей. Достаточно того, что Москва записала в собственный закон.

И тогда возникает старый вопрос из евтушенковской песни: так хотят ли русские войны?

Если понимать под «русскими» биологическую или этническую общность — вопрос бессмыслен; ни один народ не рождается с геном войны. Но если говорить о российском государстве как исторически воспроизводимой политической конструкции, ответ становится гораздо неприятнее.

Российское государство ведёт себя так, будто война ему нужна.

Не обязательно каждый день. Не обязательно тотальная. Не обязательно объявленная. Ему нужна постоянная возможность войны: граница, которую можно «исправить»; народ, который следует «освободить»; территория, которую следует «вернуть»; союзник, которому необходимо «помочь»; враг, которым можно объяснить собственную неэффективность.

Для государства, неспособного убедительно обосновать своё величие качеством жизни, правом, наукой, свободой, институтами и привлекательностью собственной модели, остаётся самый дешёвый суррогат величия — способность заставить других бояться.

Отсюда и российская мания географического масштаба. Одна девятая суши оказывается недостаточной. Самая большая территория мира всё равно переживается как окружённая, обиженная, недооценённая и исторически обделённая. Ей всё время кто-то должен: проливы, буферные зоны, «исторические земли», сферы влияния, право решать судьбу соседей.

Парадокс в том, что эта одержимость величием прекрасно уживается с чрезвычайно скромным представлением о нормальной человеческой жизни.

Можно десятилетиями жить среди плохих дорог, бедных городов, убитой провинции, алкоголизации, бытового насилия, коррупции, унизительной зависимости от начальства и хронического недоверия друг к другу — и одновременно испытывать гордость от того, что ракета долетит до Вашингтона.

В последние 109 лет в России предлагают компенсировать отсутствие достоинства гражданина величием государства. У тебя может не быть независимого суда — зато у страны есть ядерная триада. У тебя может не быть влияния на собственную власть — зато «нас боятся». Твой город может медленно умирать — зато где-то поднят очередной флаг. Твой сын может вернуться с войны без ноги — зато телевизор объяснит, что Россия снова встала с колен.

Война в такой системе перестаёт быть только внешней политикой. Она становится способом внутренней психотерапии государства.

Она объясняет бедность. Она оправдывает репрессии. Она делает начальника командиром, а гражданина — подчинённым. Она превращает сомнение в предательство. Она позволяет годами не отвечать на самый неприятный вопрос: если мы действительно великая страна, почему нормальная жизнь в ней всё время должна быть принесена в жертву очередному пароксизму мании величия?

И здесь нельзя свалить всё только на Кремль.

Диктатура способна начать войну без согласия общества. Но вести войны десятилетиями, превращать их в семейную память, массовый культ, карьерную лестницу, телевизионный жанр и главный источник национальной гордости значительно труднее без общественного приспособления — а нередко и без активной поддержки.

Это не означает коллективной уголовной вины. Уголовная ответственность индивидуальна. И это не означает, что каждый гражданин России хочет войны. Миллионы не хотели её, сопротивлялись ей, уезжали, протестовали, отказывались участвовать.

Но столь же невозможно всерьёз утверждать, будто государственная одержимость войной существует сто лет совершенно отдельно от общества. Массовое одобрение аннексий, культ военной победы, терпимость к насилию, готовность обменивать свободу на обещание «величия», равнодушие к чужим жертвам и знаменитое «можем повторить» не возникают в вакууме.

За войной скрывается главный русский политический страх: оказаться не империей, а просто страной.

Страной, которой не принадлежит судьба соседей. Страной, чьи границы заканчиваются там, где начинаются чужие. Страной, величие которой измеряется не дальностью ракеты, а продолжительностью жизни, качеством школы, независимостью суда, ценностью человеческой личности и способностью государства оставить человека в покое.

Для имперского сознания это почти унижение. И поэтому война оказывается не сбоем системы. Она раз за разом становится способом подтвердить, что система ещё существует.

За 109 лет – один день мира из восьми.

После этого песня «Хотят ли русские войны?» звучит уже не как риторический вопрос.

Радион Колесников

- А где здесь тот самый план по снижению цен на нефть?
- От закрытого неба Украины — к закрытому небу России
- The Economist пишет, что Путин смертельно боится поражения в войне с Украиной: «Они меня повесят»
- ISW назвал направление, где Россия может готовить новое наступление
- Как Китай овладел Россией без единого выстрела
- Путин, Папа и подарки: скандал вокруг Инфантино
- Самые большие фальсификаты продукты в Украине